14 06 1941

убийство отцов

Предисловие к чтению и копированию материалов сайта

Предисловие к чтению материалов сайта.

Главное  - все материалы можно копировать и использовать в научных и личных целях .

( Ограничение  - если у Вас есть коммерческая выгода - тогда и только тогда 

Вам надлежит обратиться за авторскими правами к Дзинтре Геке.)


Краткое пояснение целей и задач автора сайта.

1 - основной источник данных - книга Дети Сибири.

Потому будет полезным для всех библиотек России прикупить эту книгу у Дзинтры Геки.

( Понятно, что им нужна только русская версия книги.)

2 - мой вклад - это соединение воедино воспоминаний выживших с краткой справкой другой книги - Aizvestie ( Вывезенные ).

Сайт позволяет дополнить историю семьи сведениями про ОТЦА ( как правило убитого голодом или расстрелянного в сталинских лагерях смерти).

3 - у меня есть надежда ( пока не умерли ВСЕ родственники лиц из семей вывезенных ) ,

что родня пойдёт в архивы и получит материалы на своего УБИТОГО ОТЦА.

( Согласно законам Латвии эти материалы дают только родственникам.) 

4 - возможно будет интерес к теме депортации у студентов - историков.

Но если это студент из России - ему тяжело приехать в Латвию .

Сайт имеет целью публикацию материалов по истории Латвии на русском языке именно для лиц из России.

Особая ценность воспоминаний - они дают практически живой рассказ выживших - чего лишены справки из архивных дел.


 Примечание -на сайте Дзинтры Геки можно бесплатно скачать в формате pdf почти все главы двухтомника.

Ссылки тут

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_A-А.pdf 

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_B-Б.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_V–В.pdf

 

 

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_D_Д.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_J_Е.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_Z_Ж.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_Z_З.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_I_И.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_J_Й.pdf

 

 

 

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-N_Н.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-O_О.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-P_П.pdf

 

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-S_С.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-T_Т.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-U_У.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-F_Ф.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-H_Х.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-C_Ц.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_SATURS.pdf

 

 

 

 

 

 

 

Реймане Зигрида ( Междрейя ) родилась в 1929 году в Риге, на улице Вею 20.


Отец владел текстильным предприятием.

Мама хозяйничала дома.

Есть у меня брат , на 5 лет старше.

страница 482

Родилась я в Риге, на улице Вею, 20. Отец владел текстильным предприятием. Мама хозяйничала дома. Есть у меня брат, на пять лет старше.

14 июня 1941 года меня разбудил папа, сказал, чтобы одевалась. И тут я услышала, что в квартире находятся чужие люди. Ко мне подошел молодой человек еврейской национальности и сказал, чтобы я одевалась, а я была девочка капризная, сказала - при нем одеваться не буду. Он отвернулся, и я оделась. Мне велели надеть на себя все, что у меня было. Надела три или четыре платья, он вытащил из шкафа все мои вещи и обувь. Потом спросил, где у нас хлеб. Пошли с ним в кухню. Где он достал чемодан, не знаю, но в руках у него был чемодан, он сложил в него хлеб, банки. Мне казалось, что меня оскорбили. Мама все время плакала, рядом с нею находился латыш, толстый, был хорошо одет. Он ничего не укладывал, только выбрасывал. Папа сказал, что ему ничего не нужно. В квартире было четыре человека, кроме этих еще двое русских. Запомнилось почему-то, как один из них, монгольского типа, или южного типа, увидел лимон, стал его выжимать, мне было смешно - он что, лимона не видел? Брат натянул на себя самую старую школьную форму, которая была ему уже мала. Папа говорил по-русски. Еще он владел немецким языком. Не знаю, сколько прошло времени, вышли во двор. Возле ворот стоял грузовик, моросил дождик. Ехали по улице Баускас, там взяли еще одну семью с маленьким мальчиком, ему было года два-три, мужа и жену. С собой у них не было почти ничего. И на руках у них был ребенок.

Привезли в Торнякалнс. Подвели к вагону всех, и отца, и брата. Перед вагоном была куча ящиков. Мы, конечно, удивились. Потом оказалось, что это пять русских сестер сумели каким-то образом собрать столько вещей... Дамы были все старые, с тогдашней моей точки зрения. В вагоне были нары, большая часть их была занята. К окну мы не попали. Вечером в вагон завели еще одну семью с маленьким ребенком. Так мы там и сидели. Мама была в отчаянии, папа успокаивал. Поздно вечером вызвали всех мужчин. Папа выходить не хотел, но мама настояла - иди, а то еще тебя расстреляют! Больше я папу не видела... Не помню сейчас, было это на следующий день или ночью, когда поезд тронулся. Я видела на мосту сторожевую будку. Это мои последние воспоминания о парке Аркадияс, где стояла та будка. Сколько ехали, сказать не могу. Кажется, где-то на границе мне послышался папин голос. Насколько можно было понять, мужчин пересаживали в другой эшелон, или мне это только показалось... Помнится, тогда все те события не казались мне трагичными, это скорее воспринималось, как приключение... Естественно, назавтра все перезнакомились, была девочка моего возраста, больная, у нее был детский паралич. Мы подружились, и нам освободили место возле окна, можно было видеть, что происходит снаружи. Видели, как переехали границу. Смешно было, когда охрана на платформе пыталась запретить нам смотреть в окно, мы им показывали язык и смотрели. Когда переехали границу, все стали ждать, что начнется война. Почему-то мне так помнится. На станциях поезд иногда останавливался, можно было достать горячей воды. В ведрах в вагон заносили пшенную кашу. Никому она не нравилась, у каждого с собой была еще домашняя еда. У старых русских дам было много

страница 483

чего, они нас угощали. Мы, дети, чувствовали себя вполне уютно. Только теперь я понимаю, как страдали родители. В нашем вагоне не произошло ничего страшного - никто не умер, все как будто были сыты. На станциях всегда были люди, торговавшие едой. Иногда меняли на платки, на мелочь молоко. Мы веселились, что молоко на станциях продают в бутылках из-под водки. Нравилось ходить за водой, можно было размять ноги.

Естественные надобности в вагоне приходилось справлять во встроенное корыто, похожее на кормушку, зато как радовались, когда можно было выбежать на луг. Мы шутили - вот бы сбежать, но куда? Когда раздавалось «По вагонам!», мы возвращались обратно. Мы, дети, не слушались, подлезали под вагоны, выбирались на другую сторону. Убежать можно было легко, но куда идти? Вокруг пусто. Приехали в Красноярск. Ночь, темень. Завели в какое-то здание, в школу или в барак, не знаю. Потом стали приезжать на лошадях, куда-то увозить... У нас спросили - хотите в колхоз? Решили, что лучше в колхоз, поближе к продуктам. И увезли нас на грузовике из Канска в Тасеево, за 180 километров. Разместили в зале дома культуры. Большой зал, со сценой, на берегу реки. Каждый трясся над своими узлами. Пришли русские смотреть. Кто знал русский язык, разговаривали с ними и те говорили, что приехали очень красивые люди. В первые же дни на одежду можно было обменять что-то из еды. Тогда мне казалось интересным, что русские так смотрят... Взрослые были в ужасе. Нам русские показались совсем другими - обтрепанные, платки завязаны крест-накрест. Были ребята, играли на музыкальных инструментах, мы пели, некоторое время чувствовали себя хорошо, так мне, во всяком случае, помнится. Потом развели нас по домам. Не знаю, заставили ли их, или они сами пришли за нами. Мы оказались у одних хозяев, подружка у других. Но нам хотелось быть вместе, и родители договорились, что поселятся вместе в одной комнате. Спали на полу, сначала на своей одежде, на узлах. Хозяйка дала «чугунку», но обращаться с ней мы не умели. Разводили костер и варили суп. Еще и сегодня помню, как мама подружки, госпожа Зиединя, сварила щи из свежей капусты, были помидоры, корешки всякие, и русские женщины все спрашивали, зачем в суп класть помидоры и укроп.

Мама и госпожа Зиединя устроились на работу в артель «Красный кустарь», стали шить, в юности когда-то этому учились. Надо было шить ватники и

ватные брюки для армии. Те, кто поумнее, пошли работать в колхоз, так как там на трудодни выдавали муку. У нас же был паек, сколько граммов, не знаю, ломоть хлеба тем, кто не работал. Тем, кто работал, кусок хлеба в два раза больше. Одежда, что была с собой... Кто был тот добрый человек, кажется, тот еврейский юноша, который позаботился о том, чтобы у нас с собой была одежда, были мешки, в которые она была сложена... Русским наши вещи нравились. Все меняли на овощи, на муку. Они тоже были небогаты, в колхозе платили плохо... Первые годы прошли терпимо. Есть, конечно, хотелось, растешь, есть все время хочется. А потом, помню, начались трудности. Я из всего выросла. Из того, что взяли, ничего не годилось. Все продали. Была с нами такая госпожа Калниня с тремя детьми, два мальчика и маленькая девочка, годика два. Женщина она была очень энергичная, достала в колхозе мешки. Мама умела шить, и из этих мешков шила одежду, жакетки. Потрясающие юбки и жакетки! Не знаю, как эти русские нас не линчевали, мешки ведь были краденые. Но, видно, и они были настолько порядочные, что ничего не говорили, ни один председатель колхоза за нами не гонялся. А так всякое случалось. И вот через год, когда на Енисее началась навигация, забрали всех парней 1928 года рождения на Север. Тогда не знали, куда пошлют, сказали, пошлют туда, где нужно выполнять работу для армии. Отвезли их в Енисейский район в село Дорофеевск. На самый север. Об этом мы узнали намного позже, когда получили от брата письмо. Не помню, когда это было. Река разлилась, горные реки несли массу воды, а там была мельница, дамба, которую грозило снести. Надо было укреплять дамбу, носить камни. Но дамбу все-таки прорвало, мама тонула, плавать она не умела. Пришла домой мокрая и заболела. Я этого не видела. В то лето мама заболела тифом, ее положили в больницу. Больница была на самой горе, простая больница, но там работали латыши. Госпожа Тетере, госпожа Крейцберга, одна была терапевт, вторая зубной врач. Позвали они меня однажды и сказали, что мама, скорее всего, из больницы не выйдет... Меня к маме не пустили, могла только в окно смотреть. Мама копила... То ли есть не могла, то ли меня жалела... копила черные сухари и отдала их мне. Я съела и не заболела. Но мама месяца через три все-таки из больницы вышла, выздоровела. Она даже ходить не могла, и я за нее работала в артели, обжигала кирпич, копала глину, делала все, что велели. Попросила у бригадира

страница 484

лошадь и привезла маму домой. Помню, мы продали последнее мамино колечко, было такое тоненькое с лиловым камешком, за пуд муки и 10 яиц... естественно, все съели. Мама ожила, вернулась на работу, и обе мы работали в той артели. Зимой шили для армии полушубки. Состригали шерсть, нагревали, была специальная машина, чтобы потом можно было катать валенки. Шерсть была короткая, обработанная, валенки быстро изнашивались. И у меня такие были. Когда в селе уже ничего нельзя было достать, ходили в дальние села, где еще можно было на что-то обменять. Мама что-то сошьет, смастерит. Я из лоскутков делала кукол, клоунов. У одного нога одного цвета, другая - другого, меняли на яичко или хлеб. Дети были рады. Ходить приходилось далеко, сколько километров, не помню, знаю только, что утром уходили и только вечером возвращались домой. Когда снег начинал таять -а там таял он быстро...в этой хляби валенки мои раскисали, домой приходила чуть ли не босиком, но ничего со мной не случалось.

В печи по обжигу работали зимой, прокаливали шерсть. Надо было пилить и колоть дрова, сосновые пни толстые... Научились всему, лишь бы хлеб заработать. Летом обжигали кирпич. Бригадир, старый человек, с бородой, послал меня на берег копать глину, потом ее везли в ямы, мешали с водой. Ручки мои стали - одна сплошная мозоль. И этот русский дядечка сказал: «Ну девка, мать, возить теперь будешь, пусть бабы копают!». И я стала возить. Лошадка такая была красивая, Пега-ска, пестрая. Туда везла, обратно верхом, лень было идти. И дядечка этот увидел мои кровавые мозоли, смазал их топленым маслом, у него всегда была с собой бутылочка. Обычно он его наливал на хлеб, а тут позвал меня, налил мне на руки, чтобы мозоли смазала. А я, как за угол зашла, тотчас все и слизала. Следующий раз он дегтя к маслу добавил, чтобы не слизала и чтобы мозоли зажили. Дегтем мазали и лошадей, отпугивали гнуса. Ни лошади, ни люди и часа не выдерживали без защиты. Крохотные мошки забирались всюду, руки вокруг обшлагов все были искусаны до крови. Когда мама болела, я попросилась на формовку, там больше платили, хлеба давали больше. Сначала глину из ямы надо было выложить на стол, потом со всей силой набросать в форму, струей воды выровнять. Потом форму с глиной отнести под навес. Он меня учил носить груз на полусогнутых. Чтобы не надорваться. Было мне в то время 14-15 лет. А тогда еще латыши все «ехали домой». С весны до осени, с осени до весны, вот-вот... А когда поняли что «вот-вот» никогда не наступит, принялись сажать картошку, искали возможность завести свой огород. Нам с мамой тоже дали пятачок, за селом. На берегу речки Тасеева, вдоль реки шла дорога «буденновка», по обе стороны дома. Где дорога подходила вплотную к реке, домов не было. Оба берега соединялись мостом. За рекой школа, больница, ряд домов вдоль реки. На левом берегу домов было больше. На горе милиция, почта, несколько улиц. Все село было опоясано... километр или два от центра, называлось это «поскотина», русские выпускали коров, свиней, потому и огородили, чтобы скотина не уходила в лес. Но она все равно уходила. И мы в лес по ягоды ходили, были такие туеса, а между делом и корову подоить могли. Хоть и не умела доить, но что-то нацедить удавалось. Ели и молодые сосновые побеги. Побеги елки вкуснее, розовые, как цветы, как конфетки, может, так и витамины получали. Чеснока у русских не было, если случалось, мама долькой десны мазала. Выкапывали корешки лилий, на чеснок похожие. Сначала страшно было - вдруг отравимся, но потом нам сказали - ешьте смело. Так витамины и набирались. Я не помню даже, чтобы у меня в Сибири насморк был. Хотя обувь берегли, даже если лед на лужах появлялся, ходили еще босиком.

А когда вернулись, была возможность учиться? Да, была. Но я считала, что слишком взрослая, чтобы сидеть в первом классе. Моя подружка пошла в школу, а я - работать, кусок хлеба зарабатывать. Мама очень переживала, неразговорчивая стала, и я искала поддержки у других латышей. Были такие, кто делился со мной, рассказывал о своей юности, о вещах, которые любую девушку интересуют, как познакомились, как замуж вышли... Были две женщины, которые учились в Консерватории, по вечерам мы пели латышские песни, они и оперные арии исполняли. Одна альт, вторая сопрано. Вечера при свечах были очень романтическими. Праздновали и Рождество, елочка была. Свечи были только большие. Так мы собирали огарки, сами делали маленькие свечечки. Кто-то придумал из хлеба крендельки, кружочки, вешали на елку.

Когда вашего брата забрали, как вы с ним общались? Переписываться стали, когда узнали, где он. Письма, правда, шли долго, получали редко. Брату было хуже, чем нам. Он ловил рыбу, белугу, сдавали все для армии. Рыбу брать не разрешалось, только по норме, но брали, есть ведь хотелось. Брат был в

страница 485

поселке Дорофеевск, в самом устье Енисея, возле Северного Ледовитого океана. Когда мы встретились, он рассказал, как ему там жилось.

Когда война кончилась, стало и ссыльным легче. У ссыльных евреев была связь с Америкой, они стали получать посылки. Там был сахарин, тогда и не знали, что это такое... А я ради сахарина готова была сделать все, что угодно. Если им надо было воды из реки наносить или еще что... за это мне давали чай подсластить... Может быть, такой у меня был характер, я была живая, энергичная, может быть, эти женщины пением своим меня вдохновили... Фантазерка была, представляла, какая она, Рига... Ужасно хотела увидеть, как выглядит фонтан возле Оперы. И я написала бывшим рабочим отца, и они прислали мне открытки с изображениями Риги. Вся стена была в этих открытках. Опера была, Национальный театр, Пороховая башня, еще какие-то, но все они попортились, ведь не было ни одного дома без клопов, сколько бы стены ни белили...

После войны все начали думать, что пора переписываться. Еврей Замуэльсон сказал маме, что писать надо обязательно. Фактически он и написал вместо мамы. Кажется, в Москву, Сталину, а кому еще тогда можно было писать? Не помню, когда, но, кажется, весной 1947 года маму вызвали в милицию. Я, естественно, пошла с ней, мы все время боялись, что нас разлучат. Маме сказали, что папа умер, а мы свободны, что можем ехать домой. Обрадовались, конечно, но ехать было не на что... Написали родне в Ригу, чтобы помогли. А пока деньги до нас дошли, уже начались разговоры, завистники появились, что, мол, по блату, не верили, что все официально, говорили, чтобы быстрее исчезли из села. И мне и маме выдали паспорта. И мы как-то пошли с ней на базар и распродали все, что у нас было: чугунку, миски, вещи, остались, в чем были. Насушили на дорогу сухарей. Волновались, кто нас повезет, потому что русским было запрещено нас возить. Договорилась с шофером из «Заготзерна», дала ему что-то. Одна латышка попросила взять с собой ее девочку, лет семи-восьми, ее должна была встретить бабушка. Дала ей мешочек сухарей с собой. И мы поехали. В Канске купили билеты до Красноярска. А у мамы началась рожа, нога распухла, уже даже синяя стала. В Красноярске билетов не достать, на улице, на скамьях провалялись с неделю, грызли сухари и запивали их водой, которую можно было достать бесплатно. Как-то ночью у нас украли и кружку. А маму за хорошую работу наградили, тогда она при

цепила этот орден на грудь и пошла за билетами. Ей повезло, билеты достала. Но теперь надо было попасть в поезд, люди висели и на подножках... С трудом сели, но даже сидячих мест не было. Маме с ее больной ногой уступили место, подвинулись. Мы с Иевиней сидели на чемоданах, в которых были сухари, девочку иногда укладывали просто на пол. Я на полу спать не могла, выходила в тамбур и представляла, как мы въезжаем в Ригу... Приехали, кажется, после Лиго. Мама пошла за извозчиком, я стояла, ждала ее, и мимо проходили веселые компании с цветами и травами. Приехали мы к бабушке, к маме отца, я ее совсем не знала. Папа женился против воли родителей, и его выгнали из дому. И приняла нас его мама. Жили мы там около месяца. А у нее жили еще двое из немецкой армии... Один постарше, другой молодой. Уговаривали меня, что я должна пойти учиться. Приехала родственница из Лимбажи, приглашала на молокозавод работать. Папин двоюродный брат, который бежал и вернулся из Германии со всей семьей, тоже звал нас к себе. Но я все же послушалась бабушкиных жильцов и пошла сдавать экзамены. Стыдно признаться - пошла, рассказала, что вернулась из Сибири, что окончила шесть классов в России. Ничего я не кончала! Писала диктант, алгебру проверит учительница математики. Есть ли у меня табель? Нет, потеряла. Писала что-то по-латышски о зайцах. Насчитали 20 ошибок. Стала объяснять, что училась на русском. Преподавал студент последнего курса. Брат его преподавал математику. Спрашивает, что такое угол, параллельные прямые, а как это по-латышски, не знаю. Говорю - в этом углу так... Он смеялся страшно... В школу меня все же приняли. Директором там был пожилой мужчина, дали мне месяц на подготовку, посмотрим, сказали, а пока и документы пришлют... Через месяц вызывает директор, я в слезы, рассказала всю правду. Приняли все же, и 7-й класс я окончила в Латвии.

До высылки я окончила четыре класса, в России ходила в школу как вольнослушательница. Отметки у меня были хорошие, только несколько четверок. И учителя были понимающие, спасибо всем, кто нас там учил, кто помогал, школу я окончила с хорошими оценками, поступила в Финансовый техникум.

Мама жила в деревне, когда мы вернулись, маму в Риге не прописали, ей велели исчезнуть из Риги в 24 часа, никого не интересовало, что и как. Мы тогда уехали в деревню, а я вернулась - учиться. Жила у одного из бывших папиных работников в

страница 486

Агенскалнсе. Мама осталась у дяди, работала. И проблемы с пропиской начались у меня. Пошла в домоуправление, отправили в милицию, но я боялась оттуда не вернуться, и там познакомилась... Он ждал, пока я выйду. Выхожу, сидит мужчина в чекистской форме. Посадил меня, лампа в лицо светит, стал расспрашивать: говори, что надо! Разговор шел на русском языке. Я рассказала, что приехала, приняли меня в школу, что приехала легально, что мама живет в деревне, нужна прописка на время учебы. Спрашивал об отце, о брате. Разговор перешел на литературу, стали говорить о Пушкине, Лермонтове, я даже прочитала письмо Татьяны. Вероятно, это ему понравилось. И широким жестом он поставил свою подпись, что разрешает прописаться на время учебы. В жизни встречаются хорошие люди.

Я же все время боялась. В 1949 году на площади Победы мы видели... Не знаю, видела или слышала, что на площади снова стоят машины. Я еще помнила 1941 год. Сказала маме, что надо исчезнуть. Ночь провели в Марупской волости, не спали, но за нами не пришли. И когда окончила техникум,

поехала на практику в Елгаву. Но двое влюбленных не могут жить в разных городах - один в Елгаве, другой в Риге... Мы тут же поженились, и я осталась в Риге. Но работы не было, так до осени и ходила без работы. Шел 1951 год. Осенью я устроилась счетоводом в детский дом.

А что случилось с отцом? Об отце не знали ничего, но когда стали писать, нам сообщили, что отец умер в Соликамске. Просто сказали. Никаких справок не было. Однажды в Тасеево приехал молодой человек лет 25-ти, еврей, сказал, что из лагеря. Спрашивали о своих. Он сказал, что лежал на нарах напротив Рейманиса. Тот много работал, старался получить двойную пайку, был он большого роста, ему не хватало... Естественно, порции этой никому не хватало... И однажды ночью он не проснулся. Мы поверили, что это действительно он, я и сегодня не знаю, он ли это был или однофамилец... Мы все старались его подкормить, он был голоден, истосковался по латышам, всем старался сказать что-то доброе. Ему не повезло, его поймали, когда он из забора выломал доску, чтобы затопить печурку.

страница 487

Его арестовали. Через много-много лет моя подруга рассказывала, - его фамилию я не помню, странная фамилия, не то русская, не то польская, - что он приехал из Польши в Ригу с концертом в опере. Я на концерт не пошла, боялась, что за мной следят. Подруга ходила, с ним разговаривала. Живет он в Польше. Было время, когда и одна моя коллега уехала, из Польши пришел вызов. Очевидно, и он был из семьи музыкантов. Фамилию не помню.

Когда нас реабилитировали, маму, меня и брата, об отце никаких сведений не было. Я ходила к прокурору, кажется, к Зиединьшу, мне предложили написать заявление, что я знаю, что отец был в Соликамске, но данных точных нет. Спустя некоторое время пришел ответ, что и отец реабилитирован, был арестован как нелояльный к социалистическому строю, умер в 1943 году. Ни даты, ни причины. Больше ничего. Насколько знаю, из Вятлага кто-то возвращался, что-то рассказывал, а оттуда - ничего. Сейчас и искать нечего, все уже на том свете. Этот парень в России рассказывал, что всех складывали в сарае, у каждого на ноге бирка. Весной, когда земля

оттаивала, их хоронили. Суеверный ты или нет, но мама говорила - когда умру, на мою могилку ходите... А папа сказал, что ему все равно, где похоронят, не хочу, чтобы вы ко мне приходили! Так сгоряча сказанные слова исполнились...

Брат вернулся через 15 лет. Нам, когда писали, вернуться разрешили, а ему не сообщили. Потом он и сам писал, мы уже были дома. В 1955 году его отпустили, но на последний пароход он не успел, приехал через год. Там он женился, у него была доченька Илзите...

В старости многое вспоминается... Детям своим я ничего не рассказывала, было страшно, как бы они в школе не проболтались, но они, видно, и так чувствовали. Пыталась что-то рассказать внукам, вот тогда и стали оживать воспоминания... Не только мрачные, в юности все проще, есть и свои радости. Все они связаны больше с прошлыми временами, с Латвией. И когда я приехала, первым делом, может быть, конечно, не в первый день, но пошла посмотреть на фонтан возле Оперы. Решила почему-то, что сделать это надо ночью...

 

 

 

 


Reimane Zigrīda Kārļa m.,

 

dz. 1929,
lieta Nr. 17504,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Vēja iela 20-8 ,
nometin. vieta Krasnojarskas nov., Tasejevas raj.,
atbrīvoš. dat. 1947.07.15

 

Reimanis Kārlis Friča d.,
dz. 1898,
lieta Nr. 17504,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Vēja iela 20-8

Рейманис Карл Фрицевич умер в 1943 году в Усольлаге страница 517 P1191

################################################################

Для поиска дела по дате рождения или букв имени и фамилии используем запрос

на сайте http://www.lvarhivs.gov.lv/dep1941/meklesana41.php

 

 

 

 

Дети Сибири ( том 2 , страница 482  ):


мы должны были об этом рассказать... : 
воспоминания детей, вывезенных из Латвии в Сибирь в 1941 году :
724 детей Сибири Дзинтра Гека и Айварс Лубаниетис интервьюировали в период с 2000 по 2007 год /
[обобщила Дзинтра Гека ; интервью: Дзинтра Гека, Айварс Лубаниетис ; 
интервью расшифровали и правили: Юта Брауна, Леа Лиепиня, Айя Озолиня ... [и др.] ;
перевод на русский язык, редактор Жанна Эзите ;
предисловие дала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, Дзинтра Гека ;
художник Индулис Мартинсонс ;
обложка Линда Лусе]. Т. 1. А-Л.
Точный год издания не указан (примерно в 2015 году)
Место издания не известно и тираж не опубликован.
- Oriģ. nos.: Sibīrijas bērni.

 

 

 

 

 

 

 

лица депортации 1941 года

Послесловие

Послесловие - у каждой истории есть предисловие и послеИСТОРИЯ.

    И у каждой истории есть типичная  структура и ход событий и

    кое-что что выделяет её из массы иных, похожих на неё историй.

    Итак, вот что характерно для историй вывезенных  советских граждан 14 июня 1941 года из Латвии в Сибирь.

       1 - вывозили без решения суда - просто посадили в  вагоны для скота и как скотину повезли.

      2 - сразу из семей изъяли отцов и отправили их в лагеря смерти.

  Особенно зверствовали в Усольлаге - где не просто заморили голодом , но ещё и расстреляли.

   Выводы же банальны.

      Это для тех , кто любит сравнивать гитлеровский холокост в Латвии и сталинский геноцид.

              Если Гитлер начал уничтожать евреев во время войны и это были лица с точки зрения нацизма недолюдьми,

                    то Сталин осуществил вывоз советских граждан ( и далее убийство ОТЦОВ в сталинских лагерях смерти )

                         в мирное время .

   В этом плане Сталин был бОльший фашист чем Гитлер.

                 ( Внимание  - здесь указывается исключительно на акцию депортации латышей 14 июня 1941 года.)

лица Депортации 1941 года

previous arrow
next arrow
Slider