14 06 1941

убийство отцов

Фрейвалде Дагмара родилась в 1932 году.

 Я родилась 29 марта 1932 года в Вентспилсе.

14 июня 1941 года мне было 9 лет.

В это время мы жили в Риге, отец зарабатывал как журналист и переводами с английского языка.

Около 9 утра в дверь раздался стук.

Мамы дома не было, открыл дверь папа.

страница 877

Я родилась 29 марта 1932 года в Вентспилсе. 14
июня 1941 года мне было девять лет. В это время
мы жили в Риге, отец зарабатывал как журналист
и переводами с английского языка.
Около девяти утра в дверь раздался стук.
Мамы дома не было, открыл дверь папа. В квар-
тиру вошли незнакомые люди: дородный латыш,
солдат с винтовкой и чекист в черном. Латыш
сказал, чтобы мы тепло оделись, ехать придется
далеко и там будет холодно. Отец сел к письмен-
ному столу, достал документы, что-то откладывал
налево, остальные бросал в корзину. Вид у него
был грустный, серьезный, казалось, меня он не
видит, смотрел куда-то в пространство. Я принялась собираться – достала из шкафа шерстяные
носки. Чекист сказал отцу, чтобы позвонил маме,
она работала на конфетной фабрике. Отец позвонил, сказал, чтобы шла домой.
Через минуту прибежала мама и стала собираться. Взяла мой чемодан и вытряхнула из него
все, что там было. Положила в него свое рукоделие.
Я надела одно на другое несколько летних платьев,
кофточку. На открытой машине отвезли нас в Шкиротаву. Вещей у нас было мало. Вагон был пустой,
и мы забрались на верхнюю полку и устроились
возле окна.
Наутро явился начальник и приказал всем
мужчинам забрать свои вещи и следовать за ним.
Все переволновались. Мама положила папе в че-
модан полупустую масленку. Я не по-
нимала, что происходит. Так он и ушел
с полупустым чемоданом и перекинутым через руку летним пальто. Видела я его еще раз, в другом эшелоне, в
Шкиротаве. Слышала, как какая-то
женщина кричала маме: «Алида, Ро
ландс в соседнем эшелоне!». Эшелоны медленно
проследовали почти рядом, и тогда я видела отца
в последний раз.
Из продуктов у нас ничего с собой не было.
Когда пришли русские, отец не мог получить свою
зарплату за переводы. Ему полагалось 500 латов,
он неоднократно ходил за ними, но они так и достались новой власти. Отца отправили в Усольлаг,
где 18 декабря 1941 года он умер.
Помню, что в дороге нам давали так называемый кирпичик, щи и какие-то каши. Если оставался недоеденный хлеб, мы выбрасывали его
русским детям, которые дежурили возле вагонов.
Однажды нас выпустили. Люди вокруг говорили,
что началась война. Мы вышли на лугу, но ноги не
слушались, я не могла сделать ни шагу. Так было и
с другими. Ехали до Томска, сидели, ждали баржу.
Потом неделю плыли по Среднему Васюгану до
деревни Малая Муромка. Русские сказали, увидев
нас: «Мы ждали рабочую силу, а привезли женщин
с детьми». Мама была совсем молоденькая, ну и
я – мелкота.
В самом начале нам предоставили временное
жилище – баньку. Когда люди приходили париться, мы со своими двумя узлами выходили, потом
тащились обратно. Мама и другие женщины стали
работать в колхозе. Убирали турнепс, работать возили на другой берег реки. Я оставалась дома одна,
ходила сгребать сено. Осенью пошла в школу, вначале ничего не понимала, но со временем русский
язык освоила.
Весной рвали хвощ и жарили
его. На поле можно было найти
прошлогоднюю картошку. Иногда
что-нибудь давал комендант. Есть
хотелось постоянно.

страница 878

Ситуация с каждым днем становилась все хуже.
Мама свою порцию стала отдавать мне. Все вещи
мы обменяли на картошку и молоко.
Через некоторое время нас переселили в заброшенный дом, где была одна комната с печью. Там
уже жила жена министра внутренних дел Милбергса
с дочерьми – Яниной и Бирутой. Милберга была из
тех женщин, кто умел доставать продукты. Однажды
она сунула в котел собаку чекиста, предварительно,
конечно, лишив ее жизни. Когда вошли чекисты,
котел уже вовсю кипел.
Наступила зима 1942 года. Мама пошла на реку
за водой, возвращаясь, она упала в снег, так была
слаба. Ее привезли домой, и она умерла. Достали
где-то гроб и похоронили вместе со всеми в общей
могиле. А меня отвезли в детский дом «Средний
Васюган». Милбергу арестовали, и она один год
просидела в Томской тюрьме

Хозяйку детского дома звали Матрена. Питание
было скудное. Был такой случай. Я, когда пошла за
второй порцией супа, по своей наивности оставила
на столе хлеб. Вернулась, хлеба не было. В детском
доме долго болела воспалением легких. Когда я от-
крыла глаза, сестричка сказала: «Не думали, что
ты выживешь». Все тело было в нарывах. Это был
судьбоносный момент в моей жизни.
Летом нас возили на работу в тайгу, где мы собирали орехи и черемшу. Убирали и сено. Я чувствовала себя хорошо, потому что под свою опеку
меня взяли старшие девочки. Жили в большой
комнате, сами заготавливали дрова.
Было холодно, и чтобы согреться, спали по двое.
Обуви не было, в школу ходили, обернув ноги тряпками. Несмотря на трудности, училась я хорошо,
окончила четыре класса. В детском доме были еще
латышские дети, но между собой мы все разговаривали по-русски. Нас всех хотели русифицировать –
меня уже звали Тамарой.
Я написала письмо бабушке, так она узнала о
моей судьбе. Стали мы с ней переписываться. Она
присылала мне деньги, на которые я покупала картошку. Но ходить за ней приходилось очень далеко.
Родственники оставшихся сиротами обрати-
лись к Кирхенштейнсу с просьбой разрешить нам
вернуться на Родину. И вот в 1946 году я поехала
в Латвию. Путешествие домой начали с поездки
на пароходе до Томска, потом в товарном поезде
до Москвы, в Ригу приехали в пассажирском поезде. В Риге я снова оказалась в детском доме. Была
я маленького роста, плохо говорила по-латышски.
Потом за мной приехали родственники, и бабушка
забрала меня к себе в Талси. В это время мне было
14 лет, я поступила в 5-й класс. У бабушки жила русская, некая Мокшанцева, хотела отобрать у бабушки
квартиру. Дед в свое время торговал книгами, его
лишили пенсии, и остались мы без средств существования. Меня хотели поместить в детский дом,
а бабушку в приют для престарелых. В 1947 году мы
переехали жить в баптистскую церковь.
Репрессии продолжались и здесь – и по отношению ко мне, и по отношению к моим детям – одной
дочери отказали в квартире, другой не разрешили
учиться в средней школе в Добеле. Меня уволили с
работы – на пенсию я ушла на семь лет раньше срока.
Такая вот судьба… Коммунизм – страшная вещь.

 

 


 


Отца отправили в Усольлаг, где 18 декабря 1941 года он умер. 

 

Freivalde Dagmāra Rolanda m.,
dz. 1932,
lieta Nr. 13709,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Hospitāļu iela 24-10 ,
nometin. vieta Novosibirskas apg., Vasjuganas raj.,
atbrīvoš. dat. 1946.06.14

 

Freivalds Rolands Kārļa d.,
dz. 1905,
lieta Nr. 13709,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Hospitāļu iela 24-10

Фрейвалдс Роланд Карлович умер в Усольлаге 18 12 41 страница 438 Aizvestie

№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№№


 

Для поиска дела по дате рождения или букв имени и фамилии используем запрос

на сайте http://www.lvarhivs.gov.lv/dep1941/meklesana41.php

 

https://nekropole.info/ Человек умирает не тогда, когда перестает биться его сердце, а тогда, когда о нем забывают те, кто его любили

 

 

Дети Сибири ( том 2 , страница 877


мы должны были об этом рассказать... : 
воспоминания детей, вывезенных из Латвии в Сибирь в 1941 году :
724 детей Сибири Дзинтра Гека и Айварс Лубаниетис интервьюировали в период с 2000 по 2007 год /
[обобщила Дзинтра Гека ; интервью: Дзинтра Гека, Айварс Лубаниетис ; 
интервью расшифровали и правили: Юта Брауна, Леа Лиепиня, Айя Озолиня ... [и др.] ;
перевод на русский язык, редактор Жанна Эзите ;
предисловие дала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, Дзинтра Гека ;
художник Индулис Мартинсонс ;
обложка Линда Лусе]. Т. 1. А-Л.
Точный год издания не указан (примерно в 2015 году)
Место издания не известно и тираж не опубликован.
- Oriģ. nos.: Sibīrijas bērni.

 

 

 

лица депортации 1941 года

лица Депортации 1941 года

previous arrow
next arrow
Slider

книги