14 06 1941

убийство отцов

Предисловие к чтению и копированию материалов сайта

Предисловие к чтению материалов сайта.

Главное  - все материалы можно копировать и использовать в научных и личных целях .

( Ограничение  - если у Вас есть коммерческая выгода - тогда и только тогда 

Вам надлежит обратиться за авторскими правами к Дзинтре Геке.)


Краткое пояснение целей и задач автора сайта.

1 - основной источник данных - книга Дети Сибири.

Потому будет полезным для всех библиотек России прикупить эту книгу у Дзинтры Геки.

( Понятно, что им нужна только русская версия книги.)

2 - мой вклад - это соединение воедино воспоминаний выживших с краткой справкой другой книги - Aizvestie ( Вывезенные ).

Сайт позволяет дополнить историю семьи сведениями про ОТЦА ( как правило убитого голодом или расстрелянного в сталинских лагерях смерти).

3 - у меня есть надежда ( пока не умерли ВСЕ родственники лиц из семей вывезенных ) ,

что родня пойдёт в архивы и получит материалы на своего УБИТОГО ОТЦА.

( Согласно законам Латвии эти материалы дают только родственникам.) 

4 - возможно будет интерес к теме депортации у студентов - историков.

Но если это студент из России - ему тяжело приехать в Латвию .

Сайт имеет целью публикацию материалов по истории Латвии на русском языке именно для лиц из России.

Особая ценность воспоминаний - они дают практически живой рассказ выживших - чего лишены справки из архивных дел.


 Примечание -на сайте Дзинтры Геки можно бесплатно скачать в формате pdf почти все главы двухтомника.

Ссылки тут

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_A-А.pdf 

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_B-Б.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_V–В.pdf

 

 

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_D_Д.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_J_Е.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_Z_Ж.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_Z_З.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_I_И.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_J_Й.pdf

 

 

 

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-N_Н.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-O_О.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-P_П.pdf

 

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-S_С.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-T_Т.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-U_У.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-F_Ф.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-H_Х.pdf

https://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-II-sejums_RU-C_Ц.pdf

http://sibirijasberni.lv/wp-content/uploads/2019/07/Sibirijas-berni-210x295_RU_SATURS.pdf

 

 

 

 

 

 

 

Бергманис Индулис родился в 1928 году в Яунсвирлаукской волости Елгавского уезда, на хуторе Пернавиеши.

В хозяйстве было 70 га земли.

Отец получил её в наследство от бабушки.

До 1936 года отец занимался земледелием.

( страница 140 )

 

 


Наш вагон был хорош тем, что ни один из старых людей не умер по дороге.

( страница 141 )

 

Конец войны наступил тихо.

Потери у русских были такие огромные, что о праздничном настроении не было и речи.

Не было ни одной семьи , где не было бы погибших.

Всех сибиряков перестреляли, осталось их совсем мало.

 

( страница 143)

 ------------------------

страница 140

Родился я в Яунсвирлаукской волости
Елгавского уезда, на хуторе «Пернавиеши». В хозяйстве было 70 га земли. Отец получил ее в наследство от бабушки. До тридцать шестого года отец
занимался земледелием. Потом купил Рундальскую
мельницу, которая сгорела. Быстро ее восстановил – в тридцать седьмом уже начали молоть зерно.
Для того времени мельница была очень современная – с немецким оборудованием, был и мелкодёрный, и крупнодёрный постав, и для крупы – весь
цикл переработки зерна освоили.
В 1938 году родилась сестра Анна. До оккупации в нашей семье было четыре человека.
Когда вошла русская армия, все резко изменилось. Сначала отобрали – национализировали
–Рундальскую мельницу. Потом отняли землю.
10 или 15 гектаров отдали безземельным. Хозяину оставили 30 га. Так миновал год, наступил
страшный год, связанный с высылкой нашей семьи. Главное, что организованная правительством
высылка шла в неизвестном направлении. Вошли
15 вооруженных людей в штатском, один русский
офицер, он латышского языка не понимал, говорил
только по-русски. Рабочих и остальных отделили,
нас загнали в угол, и начался небольшой допрос.
Где отец? Отца не было дома.
Ладно, вы собирайтесь, запрягите свою лошадь,
найдите кучера, быстро соберите какие-то вещи,
немного продуктов – уезжаем.
Ехали недолго – до станции Элея. Там
на рельсах вагоны для скота, на окнах решетки, внутри одноэтажные нары. Раздвинули двери – посреди проход, нары
по обеим сторонам. Был еще сбитый из
досок ящик над дырой – считалось, что
это уборная. Нас троих ввели вагон,

 

там уже находились люди. Охраны никакой не было.
От волнения мы ничего не понимали. Сидели, и
все. Кто-то плакал. Нас, мальчишек, выпустили из
вагона. Мы бегали вокруг. Ночью, когда вагон уже
был набит до отказа, нас повезли в Ригу.
В Риге уже стоял эшелон, было много народу.
Там гулять не разрешили, из вагона выходить было
нельзя. У дверей стояла охрана, красноармеец открывал двери только в крайнем случае. Выпускали
за водой к колонке на площади. 14 июня выехали
из «Пернавиеши», 15 июня были в Риге. Казалось,
объявлено военное положение. Рыли траншеи, все
люди были мобилизованы, рыли, бегали. Неожиданно появился отец. Он под охраной подошел к нашему вагону, отдал вещички, что у него были собой. Там
была бритва и вещи, которые он не мог держать при
себе. Все это он отдал нам. Еще он произнес подбадривающие слова – ничего, когда выедем из Латвии,
все будем вместе. Потерпите немного. Так он думал,
когда выходил из нашего вагона. В тот же день надо
было идти за водой. Я из мальчишек был в вагоне
самый старший, мне дали ведро. Подходили люди и
из других вагонов. У колонки я встретил отца. Тогда
я видел его в последний раз. Отец был уверен, что
рано или поздно, но мы будем вместе.
Я потом из Сибири писал в Москву, искал отца.
Вместо ответа пришла похоронка, что отец умер 28
августа 1942 года от воспаления легких. Эта справка у меня сохранилась. Все латыши, которые там
были, и люди другой национальности, все через год
были под землей. Лагерь опустел.
Его готовили к приему следую-
щей партии – для военнопленных
и других заключенных. Было это в
Вятлаге, в Кировской области. Наше
правительство переехало в Киров. Я,

страница 141

помнится, писал кому-то из нашего правительства,
чтобы освободили отца, но это уж была такая глупость, которую только я и мог придумать.
15 июня к вечеру эшелон двинулся в сторону
России. По Латвии ехали довольно быстро, но после границы эшелон все время переводили на другие пути, так как навстречу шли воинские эшелоны с
солдатами, вооружением – танками, пушками. Тогда
мы начали понимать, что, вероятно, началось что-то
похожее на войну. Потому что вся эта армия, которая
двигалась навстречу, Латвии была не нужна, к нам уже
ввели русские войска. И тогда начались наши мучения. Мы приезжали на станцию, нас снова загоняли
в тупик, пока не проходили все эшелоны, тогда путь
был свободен, и мы могли двигаться дальше, в сторону Сибири, ехали мы в Сибирь. Объездная дорога
вокруг Москвы. Никаких объяснений, куда нас везут.
Объехали Москву, двинулись на Урал. Там снова поехали быстрее. Лето было очень жарким, в вагоне душно. На остановках никого не выпускали, только нас,
маленьких. Меня всегда посылали с ведром для каши.
Чаще всего это была пшенная, сваренная с маленькой
рыбешкой. Та же кухня, где питались солдаты, которые ехали нам навстречу. Давали и хлеб. Мы в первый
раз увидели формовой хлеб – кирпичики. Мы его
почти не ели – соленый. Наш хлеб очень отличается
от русского хлеба. Так мы эти буханки складывали,
копили. Когда оказались в глубине России, вокруг
эшелона стали появляться люди, просили, чтобы им
что-нибудь дали – дайте хлеб, который у вас есть. Так,
часть скопленных нами буханок мы отдали людям на
вокзалах. Здесь продавали сельхозпродукты – картошку, еще что-то.
Наш вагон хорош был тем, что ни один из старых людей не умер в дороге. Все наши продержались
до конца, никого не вынесли. Спать на нарах было
трудно. Подложить нечего. Одеяла, что мы захватили
с собой, были тонкие, бока мы намяли в дороге как
полагается. Условия нечеловеческие – вагон для скота, спим на нарах, на окнах решетки. Дышать нечем.
Постепенно стали понимать, что мы уже далеко от
Латвии. Когда миновали Урал, окончательно поняли,
что везут нас в Сибирь. Ехали полтора-два месяца.
Привезли нас на станцию Клюквенная, город Уяр,
примерно в 150 км от Красноярска. Там нас высадили, и вдоль полотна возникли кучки людей. За те
месяцы, что мы ехали, познакомились. Вначале все
были чужие. Потом стали держаться вместе. И вот
за нами стали приходить. Приходили мужчины в
сибирской одежде – длинные сапоги, ватные штаны,

на всех фуфайки, настоящие мужики. Составили какой-то список, как были – больше по вагонам. Все,
кого высадили на станции Клюквенная, были распределены в Красноярской области – кто дальше,
кто ближе.
На трех повозках нас было, вероятно, двенадцать семей. Сложили свои вещички в телеги, сами
рядом с телегой, пешком. Кто идти не мог, те, что
постарше, сидели на вещах. Ехать надо было до
села Вершино-Рыбное, километрах в 200 от станции. Добирались несколько дней и ночей. Ночью
останавливались на кромке леса, разводили костер
из сучьев, и так вот потихоньку двигались к свое-
му месту жительства. Дорогу выдержали все, хотя
были и совсем старые люди, одному было за 80 лет,
но никто не умер. Молодых тоже было немного. Я
считался молодым и еще два парнишки техникумовского возраста…
Сестре было два года, тем лет по 17. Это были
большие ребята, я все больше старался быть с ними,
с ними было интересней. Когда мы приехали в село,
нас подвели к пустым домам, люди их еще раньше
покинули, уехали. Дома были без окон, некоторые и
без полов. Эти деревянные хибары считались домами. Где была одна комната, где две. Нам разрешили
разобрать полы в других домах, где их еще не сожгли,
принести в наш дом. Словом, обустроиться. Выдали
нам какие-то железные печурки. Мы таких раньше
и не видели. Можно было топить, согреваться. Нас
окружали лесистые холмы, мы ходили туда собирать
сучья, сухие ветки. Так прожили до зимы. Летом
было тепло, а зимой было трудно. Во-первых, на
ноги надеть было нечего – простые туфли, простые
носки, вязаных не было, и валенок не было. Мы напоминали картинку, когда голову обмотают плат-
ком, а сверху наденут шляпу. В таком виде ходили
за сучьями, это была наша работа. Поешь утром,
что есть. Какой-то хлеб давали в местном магазине.
У кого еще оставался сахар, у кого нет, словом, обходились собственными запасами. Так и жили мы в
этих заброшенных домах.
Морально нас поддерживали разговоры, слухи,
один то скажет, другой то, фактически никто точно
ничего не знал. Говорили только, что наши чуть-чуть
отступили, но были ожесточенные бои, и немца снова остановили. Словом, можно было понять, что немец дошел до Москвы, и это давало нам силы. Всю
одежду проели, осталось последнее, что можно было
еще менять на еду. Но русские были так бедны, что
и у них практически обменять почти что не на что

страница 142

было. Вначале они охотно давали нам то картошку, то
свеклу, овощи какие-то. Но потом поняли, что прокормить всю эту ораву непросто. И сказали – мы вам
картошку, но ее не так много, за это вы нам одежду,
принесите, покажите, от чего можете отказаться и
нам продать. Начался обмен.
Стали поговаривать, тайно, конечно, что немец
вот-вот будет в Москве. Нам было ясно – если немец
будет в Москве, мы будем в Риге. Но эта надежда была
обманом. Не было ни одного политика, который бы
сказал – подождите, подождите, не спешите так с
этой Москвой! Получилось наоборот. Все, что у нас
с собой было, мы съели, обменяли и остались ни с
чем. Наступила весна, Москва не пала, немец в Москву не попал, нам в Латвию не вернуться. И тут мы
стали думать. Хлеба нам больше не давали – давали
только тем, кто работал. Мы были вынуждены думать
уже не о Риге, а о том, как бы найти работу, чтобы
прокормиться. Так начались наши легендарные времена, пока не наступили времена свободы. Это был
1956 год, хрущевские времена, когда нас освободили,
а 15 полных лет мы провели в Сибири.
Начинать работать было трудно. Земли не было,
вся занята огородами. Нам, каждой семье, отмерили

15 соток целины, мы могли ее вскопать, очистить от
сорняков, что-то посадить. Чистили, вырезали из
картофелин глазки – их и сажали. Картошку есть
надо было, всю не закопаешь. Так и начали. Выросла картошка, достали семена моркови, выросла
брюква. Мы уже были собственниками, со своими
сельхозпродуктами. Так на них зиму и протянули.
Ушли из заброшенных домов, нашли квартиру у русских. У некоторых из них в доме было по 4 комнаты.
Расселились, кто получше, кто похуже.
Страху нагнал 43-й год – второй раз высылали. Составили списки, брали всех, у кого в семье не
было детей и стариков, как говорится, крепкие семьи. Всех в грузовик и в Красноярск. Там на баржи.
Об этом я знаю только из рассказов. Их погрузили
в баржи и в Норильск. Забрали от нас тех, с кем мы
уже сроднились, снова разлучили. Оставили только стариков, детей, слабых. Осталось семей шесть.
Хотели и меня взять. Мама в лесу поранила ногу, а
так как была еще двухлетняя сестренка, нас не взяли.
Сначала говорили, что возьмут меня одного, а маму
с сестрой оставят, но такого они все же не сделали.
Я, по счастью, остался на месте. С теми, кто уехал в
Норильск, всякая связь прервалась.

страница 143

Так началась наша личная жизнь. А состояла она
в том, что надо было поменять жилье.
Ясно, что за квартиру мы платили мало. Существовали за счет русской добросердечности – тот,
кто мог, держал нас у себя по своей доброте. Русские
и сами пережили такую же участь, может, чуть легче,
в 37, 38-м годах. В селе почти все женщины были
одинокие. Мужчин забрали и увезли на «новую землю», где они и сгинули. Так что русские, сибиряки,
были людьми доброжелательными. Они и сами хлебнули горя и понимали наше положение.
Нам, конечно, это придавало смелости, по крайней мере, о нас не думали с ненавистью. Вначале,
когда нас привезли, на нас кричали – они из фашистов! Потом, видя, как мы мучаемся, какова наша
жизнь, когда мы им рассказали о том, как живем,
нам отвечали – и у нас так же. Мы только на детях
и держимся. Мужей своих мы потеряли.
Конец войны наступил тихо. Потери у русских
были такие огромные, что о праздничном настроении не было и речи. Не было ни одной семьи, где бы
не было погибших. Всех сибиряков перестреляли,
осталось их совсем мало. Сначала увольняли после
небольшого ранения – скажем, оторвало пальцы на
руке. Что-то они могли еще делать, их не забирали.
Это были руководящие кадры, которые держали
все село, были председателями, все бывшие солдаты. Остальные были расстреляны, ликвидированы.
Это было тяжелое время. Настал праздник Победы. Ясно, что отмечали его все со слезами на глазах,
вспоминали тех, кто не вернулся.
В нашем положении после войны ничего не изменилось. Единственное – приехали чекисты, вызвали
всех ребят, кому было около 18, взяли отпечатки пальцев и заставили подписать бумагу, что мы никогда не
вернемся в Латвию, что нам в Латвию возвращаться
запрещено. Если когда-нибудь появится постановление о нашем освобождении, мы сможем уехать, куда
захотим, только не в Латвию. Это была последняя
бумага, которую мы получили из чека.
Но жизнь текла своим чередом. Мне исполнился
21 год. Мама была инвалид. Сестра училась, окончила среднюю школу, поступила в Красноярске в
медучилище. Какие у нас были радости? В 1956 году
нас сняли с учета в комендатуре. Что означала комендатура? Мы все 15 лет должны были жить в одном селе, на одном месте. Менять местожительства
нельзя было. В другое село можно было уйти только
с разрешения коменданта. От стольки до стольки, во
столько-то быть на месте. Если придут с проверкой, а

 

тебя дома нет, в следующий раз не отпустят. В других
селах тоже жили латыши, и мы пользовались возможностью ходить к ним. Было время, когда приехала делегация из Латвии забирать детей, оставшихся
без родителей. Отцов-то у всех не было, а тех, у кого
не было и матери, увозили домой. Но и тут подстерегала беда. Уговорили взять и матерей в Латвию,
и кто-то уехал. Были такие, кто сумел уговорить.
Приехали в Латвию, побыли там с полгода. А здесь
их искали, из комендатуры пришли сведения, что
они сбежали. В Латвии их всех отловили, в тюрьму,
в лагерь, им было еще труднее.
Я зайцем приехал в Красноярск, был в комиссии. Меня и сестру берут, маму нет. А мама больна,
работать не может. Я говорю – как же я маму брошу?
Сделать ничего нельзя было. Так мы с сестрой и не
поехали. Если бы маму взяли, мы бы уехали домой.
Сначала я столярничал, делала бочки для армии.
В них наливали бензин или какое-то горючее. Изнутри мы их смолили. Артель считалась «Оборона
страны». Паек был побольше, давали селедку, сахар.
Были такие продукты, которые нельзя было нигде
достать, а в артели нам давали. После войны артель
ликвидировалась.
Я нарисовал две картины. Какой из меня рисовальщик, мне было лет 18–19. Я нарисовал Чапаева
на коне. Тушью на ватмане, достал немного и цветной туши. Потом нарисовал Сталина в мундире,
большой-большой портрет Сталина. В селах ничего
не было, только сельсоветы. Мои портреты отвезли
в район – проверить, все ли верно, и я получил за
них зарплату. Это был хорошее подспорье. Но что
это было – все снова проедено, зато я получил место. Приехал главный начальник геологов Клавдий
Николаевич Григорьев, поговорил со мной – сам ли
я рисовал и какие у меня есть инструменты. Он сказал – я был в комендатуре, если ты мне подойдешь,
для тебя будет работа в конторе. Договорились, что
он меня берет. Я перешел в геологию, мы искали древесный уголь. Послали меня в Красноярск на высшие курсы, и стал я рисовальщиком-корректором.
С этого момента жизнь моя стала легче. Я уже мог
понемногу учиться.
Я изучал геологию, так как это было связано с
моей работой. Нужно было знать основы. Потом
геологи ушли из нашего села, ближе к Красноярску,
а меня не пустили, так как я был приписан к этому
месту и не имел права перемещаться. Единственный
был для меня выход – машинно-тракторная станция. К тому времени я уже подучился настолько, что

страница 144

мог выполнять бухгалтерские операции. Хрущев в
свое время ликвидировал минзаги – министерства,
которые заготавливали продукты для всей России.
Хрущев их ликвидировал, передал все дела МТС.
И я стал работать там учетчиком. Там было девять
колхозов. Вместе с директором мы ездили по колхозам и определяли, сколько и каких продуктов колхоз может сдать государству. А остатки считались
государственными закупками. Словом, весь хлеб
надо было сдавать государству. МТС получала за
свою работу – сколько вспахали, сколько посеяли.
Колхозы ничего не делали, их обслуживала МТС.
Она все получала натурой – хлебом, овощами. На
этой должности я проработал до нашего освобождения.
Было это в 1956 году. Хрущев распорядился, что
все могут вернуться. Но я смог вернуться в Латвию
только в 1958 году. Я уже построил дом, женился, у
меня было два сына. Маму с сестрой я отправил в
1956 году. Как только они получили паспорта, тут
же уехали. Был и другой вопрос – как приедешь в
Латвию, если тебе негде жить? Ничего же не было,
все отобрали, надо было начинать жизнь заново.
Мама с сестрой уехали искать для моей семьи жи-
лье, в Елгаве. Елгава – наша родная сторона. Мама
приехала и нашла. Она отремонтировала однокомнатную квартиру, и нам за ремонт ее сдали, не помню,
на сколько лет. Когда я вернулся, долго не мог найти
работу. Меня только все время посылали в Елгавские
лагеря – туда, где сидели заключенные. Я съездил,
посмотрел и понял – в лагерь я ни за что не войду,
лучше уж в колхоз. Жена тоже искала работу.
Она из Красноярска, местная. Отец ее был золотодобытчиком. Она окончила торговый техникум.
Приехала в наше село заведующей магазином. Там
мы и познакомились, там я и женился. Но и тут
не обошлось без казуса. Чтобы жениться, я должен
пойти в комендатуру, а что с ней делать? Я под комендантом. Если ты хочешь официально жениться,
она тоже будет под комендантом. Жена была против – не будет она заключенной. Понятно, кто ж
захочет! Пошел по другим инстанциям. Нашлись
те, кто согласился на предложенный мной вариант, – она будет под своей фамилией, Санкова. Это
удалось, уговорил я высоких чекистов, чтобы она
осталась самостоятельной. Меня повезут, я должен
ехать, а она может не ехать – будет, как все люди, не
репрессированные.
Мы поженились в 1948 году, мне был 21 год.
Началась совсем другая жизнь. Откуда-то силы

взялись. Я присмотрел старый склад для зерна.
У мамы сохранилась золотая цепочка. За нее мы
купили этот склад, и я приступил к строительству
собственного дома. Рядом была жена, которая была
помощницей во всех делах, и я построил свой дом.
Небольшой, всего две комнатки, но свой. И земля
тогда уже была. Это был хороший экономический
фундамент.
А у мамы после раны на ноге открылась язва –
незаживающая. Она ее бинтовала, бинтовала, а язва
все увеличивалась. В Риге ногу прооперировали, и
язва зажила. Она с ней 20 лет мучилась. В Сибири
таких медиков не было. Там просто – если вы знаете, что такое спирт и что такое йод, можете быть
медиком.
Болит у вас живот – помажут йодом, болит
горло – смажут все горло. А ногу вылечить было
нельзя – нужна была операция.
Конечно, болели – тиф, сразу после войны,
голодные, слабые, но мы вылечились. Есть в Сибири черемша – собирали, это было наше главное
пропитание, и повышала она сопротивляемость к
болезням. Я считаю, что мы выжили потому, что
мешками носили ее домой и ели. Единственный помощник. Тайга была и источником заработка. Для
всех – для русских, для нас, для остальных. Собирали кедровые орехи – забирались на 20-метровые
кедры. Очищенные орехи возили в Красноярск, в
Клюквенную, в Уяр. Продавали. Для всех это было
источником заработка.
Хорошее время было, когда я пошел работать на
МТС. Всех необразованных директоров в МТС заменили образованными. Была такая мобилизация.
В хрущевские времена. Привезли двадцатитысячников, сменили все руководство, и в совхозах тоже.
Когда я ездил оформлять документы, председатель
колхоза, случалось, не умел умножать.
Самое горькое по возвращении в Латвию – я к
дому своего отца и приблизиться не мог. Из Сибири я привез мотоцикл M-72, списанный из армии,
очень хороший. Подъезжал к дому, смотрел издалека. Тяжело было. Мама получила квартиру в Елгаве, я
тоже был прописан в Елгаве. Ни о доме, тем более о
мельнице и заговаривать нельзя было. Я тут никому
не рассказывал, что у нас когда-то была собственность. Попробуй, скажи, что у отца был дом, была
мельница – тут же отправят обратно в Сибирь. В
отцовском доме я появился только в 1991 году. Мама
даже смотреть не поехала, так она была перепугана
всем, что нам пришлось пережить.

 


 

Bergmanis Indulis Voldemāra d.,
dz. 1928,
lieta Nr. 15757,
izs. adr. Jelgavas apr., Jaunsvirlaukas pag., Pērnavieši ,
nometin. vieta Krasnojarskas nov., Partizanskas raj.,
atbrīvoš. dat. 1956.09.21

 


 

Bergmanis Voldemārs Žaņa d.,
dz. 1898,
lieta Nr. 15757,
izs. adr. Jelgavas apr., Jaunsvirlaukas pag., Pērnavieši

Бергманис Волдемар Жанович умер в Вятлаге 21 7 42 страница 260 Aizvestie

 

Для поиска дела по дате рождения или букв имени и фамилии используем запрос

на сайте http://www.lvarhivs.gov.lv/dep1941/meklesana41.php

 

 

 

 

Дети Сибири ( том 1 , страница 140  ):


мы должны были об этом рассказать... : 
воспоминания детей, вывезенных из Латвии в Сибирь в 1941 году :
724 детей Сибири Дзинтра Гека и Айварс Лубаниетис интервьюировали в период с 2000 по 2007 год /
[обобщила Дзинтра Гека ; интервью: Дзинтра Гека, Айварс Лубаниетис ; 
интервью расшифровали и правили: Юта Брауна, Леа Лиепиня, Айя Озолиня ... [и др.] ;
перевод на русский язык, редактор Жанна Эзите ;
предисловие дала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, Дзинтра Гека ;
художник Индулис Мартинсонс ;
обложка Линда Лусе]. Т. 1. А-Л.
Точный год издания не указан (примерно в 2015 году)
Место издания не известно и тираж не опубликован.
- Oriģ. nos.: Sibīrijas bērni.

 

лица депортации 1941 года

Послесловие

Послесловие - у каждой истории есть предисловие и послеИСТОРИЯ.

    И у каждой истории есть типичная  структура и ход событий и

    кое-что что выделяет её из массы иных, похожих на неё историй.

    Итак, вот что характерно для историй вывезенных  советских граждан 14 июня 1941 года из Латвии в Сибирь.

       1 - вывозили без решения суда - просто посадили в  вагоны для скота и как скотину повезли.

      2 - сразу из семей изъяли отцов и отправили их в лагеря смерти.

  Особенно зверствовали в Усольлаге - где не просто заморили голодом , но ещё и расстреляли.

   Выводы же банальны.

      Это для тех , кто любит сравнивать гитлеровский холокост в Латвии и сталинский геноцид.

              Если Гитлер начал уничтожать евреев во время войны и это были лица с точки зрения нацизма недолюдьми,

                    то Сталин осуществил вывоз советских граждан ( и далее убийство ОТЦОВ в сталинских лагерях смерти )

                         в мирное время .

   В этом плане Сталин был бОльший фашист чем Гитлер.

                 ( Внимание  - здесь указывается исключительно на акцию депортации латышей 14 июня 1941 года.)

лица Депортации 1941 года

previous arrow
next arrow
Slider