14 06 1941

убийство отцов

 

Алтрофа Инара ( Ензене ) родилась в 1934 году.


 

 

14 июня 1941 года рано утром нас вывезли со станции Торнякалнс.

Помню, к кровати подошла мама и со слезами на глазах принялась меня будить.

В доме были чужие люди, говорили на незнакомом языке и трясли наши вещи.

На станцию привезли на машинах и велели грузиться в вагоны для скота.

Взрослые плакали.

Ночью мужчин вывели из вагона.

Помню отца в сером костюме, как он стоял в дверях...

И мы поехали, долго ехали.

страница 49

14 июня 1941 года рано утром нас вывезли со станции Торнякалнс. Помню, к кровати подошла мама и со слезами на глазах принялась меня будить. В доме были чужие люди, говорили на незнакомом языке и трясли наши вещи.

На станцию привезли на машинах и велели грузиться в вагоны для скота. Взрослые плакали. Я ничего не понимала. Ночью мужчин вывели из вагона. Помню отца в сером костюме, как он стоял в дверях...

И мы поехали, долго ехали. Когда в Торнякалн-се ставили памятный камень и на рельсах вагон, я вспомнила, где было мое место в вагоне - справа, на нижних нарах, у самой стены. Туда я и положила цветы.

В России с поезда нас пересадили на баржи — там были тысячи людей. Доставили нас в Пара-бельский район Томской области на Нарымский шпалозавод. Поселили в клубе, где с потолка падали клопы. Людей было много, и я панически боялась потерять маму. Потом нас распределили к местным русским, добавив, что мы фашисты. Отношение людей было разным.

В первый год в школу не ходила, так как было не в чем. Было у меня пригодное для Латвии пальтишко, ботики и красные сандалии. В школу пошла, когда мама выменяла валенки, фуфайку и ватные штаны.

Женщин направили на работу в лес, но и у мамы не было одежды - только зимнее пальто и боты, а снегу там было по пояс.

Многие годы с приближением весны латышские дамы

( настоящие дамы!)

приходили на берег Оби и ждали парохода, который отвезёт их домой.

 

 

Потом начался голод, потому что всю одежду распродали. От голода многие умирали. Из Парабе-ли нас вернулось четыре девочки, остальные лежат на холмах Нарымского шпалозавода.

На севере лето короткое, земля, правда, оттаивала, но сеять было нечего. Съедали всю траву. Работающим, если выполняли план, выдавали 500 г хлеба. Мне от «кирпичика» доставалось полкусочка. От голода почти не шевелилась. В ссылке была и доктор Алка с семьей. Мама позвала ее ко мне, и я слышала, как доктор сказала: «Надежды никакой. Маленькие прозрачные косточки, обтянутые кожей». Лежала в забытье, только каждый день читала Отче наш, просила, чтобы могла я поесть хлеба, сколько захочется. Бабушка тоже молилась, и произошло чудо - я начала вставать и выжила. Но сотни, тысячи остались на чужбине, не вернулись.

Мама тоже была очень слабая. Но выжили. После войны мама стала искать сестер в Риге. В то время врагам народа ничего посылать не разрешалось, но мы получали бандероли с газетой. Из нее я мастерила тетрадки. Чернила делали из сажи, а вместо ручки лучина. Когда однажды из газеты выпал носовой платок, я спросила у мамы - что это? Жуткие условия жизни превратили нас в дикарей.

Все время искали папу. Мама писала в Латвию. Однажды получили известие, что его нет, потом сообщили, что он осужден на 25 лет.

С мамой вернулись в Латвию в 1958 году на октябрьские праздники. Ночью, когда переехали границу, мама подвела меня к вагон-кровапг ному окну и сказала: «Вот сейчас, Инара, ты въезжаешь на родную землю,

которая принадлежит тебе

и твоему народу». Слова мамы я слышала, но понять их было трудно.

страница 50

На чужбине я научилась валить и пилить деревья, сплавлять лес, и если была еда, уже не казалось большой трагедией то, что со мной случилось.

Когда позже я спрашивала у мамы о жизни в Сибири, она отвечала: «Я ничего, доченька, не помню». Пережитое все еще болело, и потому дверь в прошлое она захлопнула навсегда. Мама была инвалидом 2-й группы, умерла она в 1987 году. Жаль, что не дожила она до 1988 года и Атмоды, они бы вернули ей радость жизни и улыбку, потому что, возвратившись домой, мама никогда больше не улыбалась.

Когда мы вернулись в Ригу во второй половине 50-х годов, прописаться нельзя было, нам везде отказывали. И родственники панически боялись, что все может повториться, да и сами жили в тесных квартирах. Наконец при содействии знакомых нас прописали в Милгрависе, на улице Эммас. Жили мы и в Межапарке, у жены офицера, который был выслан.

Работу найти не могла, ведь у меня «неправильная» биография. К тому же говорила только по-русски. В Сибири работала с 12 лет, но трудовые книжки на нас не заводили. Выписали только, когда мне исполнилось 18 лет, но хорошая знакомая ее украла. К счастью, брат отца устроил меня на радиозавод Попова, где я проработала пять с половиной лет.

Вышла замуж, родился сын. Когда сыну исполнилось два года, надо было идти работать. Тетка мужа была юристом, работала в Совете народного хозяйства, где нужен был человек, размножать документы. Когда меня привели к начальнику управделами Совнархоза, вся кожа была в мурашках. Я ему сказала по-русски: «Знаете, я из Сибири». Он мне по-русски ответил: «Вы к этому делу не имеете никакого отношения». Написала, что закончила в Томской области Парабельскую вечернюю школу, и мою «неправильную» биографию он положил в папку. Когда через три года министерства реорганизовали, меня взяли инспектором в Министерство стройматериалов.

 

 страница 51

В 1985 году подруга, которая работала в научно-исследовательском институте в нынешнем Латгальском предместье, пригласила к себе, так как им нужен был техник. Институт подчинялся Москве. Пришла в отдел кадров института, где сидели три «настоящих товарища». Сказала, что окончила Томскую среднюю школу, что я оттуда, куда в свое время был сослан Сталин. Вам надо было видеть реакцию «товарищей». Повскакали и стали кричать: «Как вы смели перешагнуть порог нашего учреждения!» Это мне дорого стоило: начало шалить сердце, сдали нервы.

Я продолжала работать на старой должности. Когда до пенсии оставалось восемь месяцев, министерство ликвидировали, но я имела право получить пенсию сразу же. Хотела, чтобы посчитали и три с половиной года, проработанных в Сибири, но женщина, которая вела эти дела, увидев предыдущую трудовую книжку, забрала ее, чтобы вышло, что я работала только в Риге.

Теперь получается, что я провела в Сибири 15 лет 4 месяца и 8 дней. Но и там был обман. Каждый прожитый в Сибири год считается за пять трудовых лет, мне насчитали год только за три. Пошла в соцотдел, а там женщина меня спросила: « Вам что, еще мало ?» Собралась комиссия, и ошибку исправили. Теперь мой трудовой стаж превышает сто лет.

Когда я из ссылки вернулась в Ригу, на себе ощутила, как нас презирали и не считали за людей. Появился жуткий комплекс неполноценности, людям не доверяла. Все это сказалось и на духовном, и на физическом

развитии. Не помогли и полученные впоследствии документы, что наша семья - Артуре Алтрофс, Зелма Алтрофа и я, Инара Алтрофа-Ензене - реабилитирована. Это всего лишь «бумага».

Реальность совсем другая. Даже в паспортном столе на маму по-русски накричали: «Чтоб вы там лопнули, вы не имели права возвращаться!» После этого мама ни в какие учреждения уже не ходила.

И у меня чувство неполноценности после общения с государственными учреждениями только нарастало. Я жила в своей стране, но была никем. Нежелательная персона. Хотелось взять чемодан и уехать обратно. Мне сказали: «Не уезжай, Инара, мы направим тебя учиться, будешь начальником цеха или будешь работать в бухгалтерии...»

А отношение других людей было ужасным. По-прежнему когда я показываю свидетельство репрессированного, некоторые смотрят на меня так, будто я кого-то лишила жизни.

Однажды в поликлинике пошла к невропатологу (мне за прием платить не надо), показала удостоверение, так врач рассматривала его через увеличительное стекло - не фальшивое ли. Это бесстыдство меня шокировало, я встала и вышла. Дома плакала: она, моя соотечественница, считает нас преступниками, подделывающими документы? Больше я к этому врачу не хожу, хожу к другой, она не латышка.

 

Прошло много лет, и все же люди нам не доверяют, будто мы преступники.

 

Но ведь мне в момент высылки было всего семь лет...


 

Altrofa Ināra Artūra m.,
dz. 1934,
lieta Nr. 14071,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Mazā Altonavas iela 3-9 ,
nometin. vieta Novosibirskas apg., Parabeļas raj.,
atbrīvoš. dat. 1956.10.20

 

 Для поиска дела по дате рождения или букв имени и фамилии используем запрос

на сайте http://www.lvarhivs.gov.lv/dep1941/meklesana41.php

 

 

 

 

Дети Сибири ( том 1 , страница 49  ):

мы должны были об этом рассказать... : 
воспоминания детей, вывезенных из Латвии в Сибирь в 1941 году :
724 детей Сибири Дзинтра Гека и Айварс Лубаниетис интервьюировали в период с 2000 по 2007 год /
[обобщила Дзинтра Гека ; интервью: Дзинтра Гека, Айварс Лубаниетис ; 
интервью расшифровали и правили: Юта Брауна, Леа Лиепиня, Айя Озолиня ... [и др.] ;
перевод на русский язык, редактор Жанна Эзите ;
предисловие дала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, Дзинтра Гека ;
художник Индулис Мартинсонс ;
обложка Линда Лусе]. Т. 1. А-Л.
Точный год издания не указан (примерно в 2015 году)
Место издания не известно и тираж не опубликован.
- Oriģ. nos.: Sibīrijas bērni.

 

 

 

 

лица депортации 1941 года

лица Депортации 1941 года

previous arrow
next arrow
Slider